Что носил маяковский с собой


Владимир Маяковский. Особые приметы | Инфографика | Вопрос-Ответ

Владимир Маяковский родился 19 июля 1893 года в селе Багдати Кутаисской губернии Российской империи (ныне Грузия) в семье лесничего. После смерти отца вместе с матерью и двумя сестрами он переехал в Москву. Увлекшись идеями социал-демократии, вступил в Российскую Социал-демократическую рабочую партию и принимал активное участие в подпольной работе. Будучи несовершеннолетним, подвергался арестам и сидел в Бутырской тюрьме. В ее застенках он много размышлял об искусстве и написал стихи, которые позже назвал «ходульными и ревплаксивыми».

Маяковский заводил много романов, среди его возлюбленных были Мария Денисова-Щаденко, Эльза Триоле, Татьяна Яковлева, Вероника Полонская , но его музой на всю жизнь стала Лиля Брик, до смерти носившая золотое кольцо Маяковского с гравировкой «Л.Ю.Б.» (Лиля Юрьевна Брик — прим. ред), которая по кругу читалась как «люблю». Единственная его дочь родилась от связи с русской эмигранткой в США Елизаветой Зиберт.

Не имея в гардеробе дорогих вещей, Маяковский был большим модником. Он всячески приспосабливал свою одежду к стилю богемы. В ход шли разноцветные ленты, крупные банты, кашне и т. д. За счет этих деталей он обыгрывал свой образ и в зависимости от ситуации мог прикидываться и франтом, и интеллигентом, и простаком. Стиль Маяковского хорошо характеризовал его внутренний мир, и он был разным. С одной стороны, Маяковский был великим поэтом революции, а с другой — слабым, ранимым и отвергнутым. Он жил и писал стихи в эпоху больших перемен, когда в стране происходили волнения и менялась власть. С идеалами революции он ассоциировал всю свою жизнь: от одежды и походки до любви и творчества. Несоответствия окружающей действительности его идеалам разрушили стимул творить, любить и наслаждаться жизнью. Перед тем как совершить самоубийство, он оставил письмо, в котором попросил никого не винить в его смерти и не сплетничать. «Как говорят — „инцидент исперчен“, любовная лодка разбилась о быт. Я с жизнью в расчете и не к чему перечень взаимных болей, бед и обид», — написал он в записке.

Нажмите для увеличения

Смотрите также:

Владимир Маяковский: 5 фактов из жизни поэта революции | Вопрос-Ответ

1. Маяковский с детства страдал бактериофобией и терпеть не мог булавок и заколок. Это связано с тем, что отец Маяковского умер от заражения крови, уколовшись об иголку, сшивая бумаги. «Умер отец. Уколол палец (сшивал бумаги). Заражение крови. С тех пор терпеть не могу булавок. Благополучие кончилось. После похорон отца - у нас 3 рубля. Инстинктивно, лихорадочно мы распродали столы и стулья. Двинулись в Москву. Зачем? Даже знакомых не было». (Автобиография «Я сам», 1928 г.).

Поэт, драматург, футурист Владимир Владимироваич Маяковский (1893-1930 гг.). Фото: www.russianlook.com

2. Самая неоднозначная и роковая фигура в жизни поэта – это его муза и его «проклятье» Лиля Брик. Она была замужем, когда познакомилась с известным к тому времени поэтом. Через пять лет после знакомства с супругами Брик, Маяковский поселился вместе с ними – он испытывал необъяснимое влечение к Лиле, а она относилась к нему неоднозначно: «Какая разница между Володей и извозчиком? Один управляет лошадью, другой — рифмой».

Несмотря на свое отношение к Лиле, Маяковский неоднократно заводил романы на стороне. Последней его девушкой стала актриса Московского художественного академического театра Вероника Полонская, однако не ей он посвятил прощальные строки.

Все свои стихи он завещал семье Брик. После его смерти Лиля хлопотала о том, чтобы имя поэта не было забыто, а сама до смерти носила золотое кольцо Маяковского с гравировкой «Л.Ю.Б.» - Лиля Юрьевна Брик.

Лиля Юрьевна Брик (урождённая Лиля Уриевна Каган; 1891-1978) - российский литератор, любимая женщина Владимира Маяковского. Фото: www.russianlook.com

Кроме любви твоей,
                                  мне
                                     нету солнца,
                                              а я и не знаю, где ты и с кем.
Если б так поэта измучила,
                                                он
                                             любимую на деньги б и славу выменял,
а мне
                            ни один не радостен звон,
                                             кроме звона твоего любимого имени.
(«Лиличка!», 1916 г.)

3. 11 месяцев провел Маяковский в одиночной камере №103 в Бутырской тюрьме. Попал он туда по подозрению в пособничестве побегу женщин-политкаторжанок из Новинской женской тюрьмы в Москве. Его освободили за недостатком улик.

4. Маяковский принимал участие в антирелигиозной кампании, которую инициировал ВЦИК в 1928-1929 годах. Он даже стал членом Союза воинствующих безбожников, пропагандируя атеизм. Его перу принадлежат такие строки:

У хитрого бога
                        лазеек —
                                    много.
Нахально
                   и прямо
                             гнусавит из храма.
(«Надо бороться», 1929 г.)

5. Елена Владимировна Маяковская (или Патрисия Томпсон) – единственная дочь Маяковского, которая родилась от связи поэта с русской эмигранткой Елизаветой Зиберт. Сейчас дочь Маяковского живет и работает в США.

Читайте также:

Гений не без порока. Есенин пил, Булгаков кололся, а Маяковский любил >>

Толстой и Маяковский: чем знаменит «дом старика Болконского» >>

Владимир Маяков­ский: Право называть себя Америкой Соединенные Штаты взяли силой и долларами >>

 

 

Интересные факты о Владимире Маяковском

Родился Владимир Маяковский 19 июля 1893 года в селе Багдати Кутаисской губернии. В 1940 году, через 10 лет после смерти поэта, село стало называться - Маяковский. Но в 1990 году возвращено прежнее название. К тому времени Багдати стал уже городом.


Многие считают, что Маяковский – это псевдоним. Но, это не так, Маяковский – настоящая фамилия Владимира Владимировича.

Юный Владимир не смог окончить гимназию: в 5 классе он был исключен, так как семья не смогла больше оплачивать обучение. Неудивительно, что в его рукописях было огромное количество орфографических ошибок.

Всю свою жизнь «поэт революции» панически боялся булавок, иголок и прочих колющих предметов. Это объяснялось тем, что в 1906 году его отец умер, уколов палец обычной иголкой, сшивая бумаги. Маяковский после этого всегда носил с собой мыльницу, он много раз в день мыл руки, опасаясь подхватить какую-нибудь инфекцию.

Именно Маяковский ввел в литературу свою знаменитую «лесенку». Но за это его очень не любили издатели и коллеги-поэты. Ведь в то время редакции и издательства платили не за количество знаков, а за строки. Вот и получалось, что гонорары Маяковского были гораздо выше, чем у других поэтов.

Маяковский был не только известным поэтом, но и большим любителем азартных игр. В карты и бильярд Владимир Владимирович проигрывал порой огромные суммы. Однажды он проиграл литератору Василию Борахвостову партию в бильярд. Не имея с собой нужной суммы, Маяковский выписал коллеге доверенность, дающую право получить гонорар за статью «Как делать стихи». Неизвестно почему, но в редакцию за деньгами Борахвостов так и не пришел. Возможно, посчитал, что автограф Маяковского более ценен, чем деньги.

Маяковский-поэт известен гораздо больше, чем Маяковский-актер. Но, он был очень увлечен кинематографом, который делал в то время первые шаги в нашей стране. Владимир Владимирович сыграл несколько ролей, а также писал киносценарии.

Маяковский и БрикОфициально Маяковский никогда не был женат, но о его любовных приключениях ходило немало слухов. Своей возлюбленной Лилии Брик, которая была в то время замужем за литературным критиком Осипом Брик, Маяковский подарил кольцо с ее инициалами – ЛЮБ. Если читать надпись по кругу, получалось слово «люблю».

А вот русской эмигрантке Татьяне Яковлевой поэт буквально спас жизнь. Когда она уехала в Париж, Маяковский перевел на счет одного из местных цветочных магазинов крупную сумму, для того, чтобы Татьяне ежедневно поставляли букет цветов. Именно эти цветы и спасли ей жизнь во время Второй мировой войны, когда самого Маяковского давно уже не было в живых. Она продавала букеты и, благодаря этим деньгам, могла покупать продукты.

Сам Маяковский окончил свою жизнь трагически – 14 апреля 1930 года он выстрелил себе в сердце из нагана. Многие поклонники таланта Маяковского отвергали официальную версию, считая, что это было заказное убийство.

Маяковский: в том, что умираю, не вините никого…

Всегдашние разговоры Маяковского о самоубийстве! Это был террор. В 16-м году рано утром меня разбудил телефонный звонок.

Глухой, тихий голос Маяковского: «Я стреляюсь. Прощай, Лилик». Я крикнула: «Подожди меня!» - что-то накинула поверх халата, скатилась с лестницы, умоляла, гнала, била извозчика кулаками в спину. Маяковский открыл мне дверь. В его комнате на столе лежал пистолет. Он сказал: «Стрелялся, осечка, второй раз не решился, ждал тебя». Я была в неописуемом ужасе, не могла прийти в себя. 

<…> Когда в 1956 году в Москву приезжал Роман Якобсон, он напомнил мне мой разговор с ним  в 1920 году. Мы шли вдоль Охотного ряда, и он сказал: «Не представляю себе Володю старого, в морщинах». А я ответила ему: «Он ни за что не будет старым, обязательно застрелится. Он уже стрелялся – была осечка. Но ведь осечка случается не каждый раз!»

Перед тем как стреляться, Маяковский вынул обойму из пистолета и оставил только один патрон в стволе. Зная его, я убеждена, что он доверился судьбе, думал – если не судьба, опять будет осечка и он поживет еще.

Из воспоминаний Осипа Брика 

Брик Осип Максимович (1888-1945) – писатель, драматург, сценарист, критик. Издал поэмы Маяковского «Облако в штанах» и «Флейта-позвоночник».

15 апреля утром мы приехали в Берлин на Kurfurstenstrasse в Kurfurstenhotel, как обычно. Нас радушно встретила хозяйка и собачка Scheidt. Швейцар передал нам письма и телеграмму из Москвы. «От Володи», - сказал я и положил, не распечатывая, ее в карман. Мы поднялись на лифте, разложились, и тут только я распечатал телеграмму.

<…> 17-го утром мы приехали в Москву. Гроб стоял в Союзе писателей. Огромные толпы приходили прощаться с Володей. Все были очень взволнованы. Никто не ожидал, что Маяковский может застрелиться. 14 апреля – это 1 апреля по старому стилю, и многие, когда мы говорили, что Маяковский застрелился, смеялись, думая, что их разыгрывают.

Я имел разговор с одним рапповцем. Я спросил его – неужели они не могли загрузить Володю работой в Рапе, найти ему должное применение. Он поспешно ответил: как же! Мы условились, что весь стиховой самотек, который будет поступать в журнал «Октябрь», мы будем отсылать ему на просмотр. Больше мне с ним разговаривать было не о чем.

А другой рапповец выразился так: «Не понимаю, почему столько шуму из-за самоубийства какого-то интеллигента». Отвратительно мне было это самодовольство посредственности – что мы, мол, не такие, мы не застрелимся!

Люди не стреляются по двум причинам: или потому, что они сильнее раздирающих их противоречий, или потому, что у них вообще никаких противоречий нет. Об этом втором случае рапповская бездарь забыла.

Из воспоминаний Николая Асеева

Асеев Николай Николаевич (1889-1963) – русский советский поэт, близко общался с Маяковским, некоторое время поэты жили в одной квартире.

В воскресенье 13 апреля 1930 года я был на бегах. Сильно устал, вернулся голодный. Сестра жены Вера, остановившаяся в нашей комнате, - я жил тогда на Мясницкой в доме 21,- сообщила мне, что звонил Маяковский. Но, прибавила она, как-то странно разговаривал. Всегда с ней любезный и внимательный, он, против обыкновения, не поздоровавшись, спросил, дома ли я; и когда Вера ответила, что меня нет, он несколько времени молчал у трубки и потом, вздохнувши, сказал: "Ну что ж, значит, ничего не поделаешь!"

<…> В понедельник четырнадцатого апреля я заспался после усталости и разочарования неудачами предыдущего дня, как вдруг в полусне услышал какой-то возбужденный разговор в передней, рядом с нашей комнатой. Голоса были взволнованные; я встал с постели, досадуя, что прерывают мое полусонное состояние, накинул на себя что-то и выскочил в переднюю, чтобы узнать причину говора. В передней стояла моя жена и художница Варвара Степанова; глаза у нее были полубезумные, она прямо мне в лицо отчеканила: "Коля! Володя застрелился!" Первым моим движением было кинуться на нее и избить за глупый розыгрыш для первого апреля; в передней было полутемно, и я еще не разглядел ее отчаяния, написанного на лице, и всей ее растерянной, какой-то растерзанной фигуры.

Я закричал: "Что ты бредишь?" Ее слов, кроме первых, я точно не помню, однако она, очевидно, убедила меня в страшной правде сказанного.

Я помчался на Лубянский проезд. Был теплый апрельский день, снега уже не было, я мчался по Мясницкой скачками; не помню, как добежал до ворот того двора, где толпились какие-то люди. Дверь из передней в комнату Маяковского была плотно закрыта. Мне открыли, и я увидел.

Головой к двери, навзничь, раскинув руки, лежал Маяковский. Было невероятно, что это он; казалось, подделка, манекен, положенный навзничь. Меня шатнуло, и кто-то, держа меня под локоть, вывел из комнаты, повел через площадку в соседнюю квартиру, где показал предсмертное письмо Маяковского.

Дальше не помню, что было, как я сошел с лестницы, как очутился дома.

Из воспоминаний Николая Денисовского

Денисовский Николай Федорович (1901-1981) – русский советский художник, один из основателей Общества станковистов (ОСТ). Совместно с Маяковским Денисовский создал серию плакатов для Наркомздрава.

14 апреля 1930 года… мне сообщили, что застрелился Маяковский. Я немедленно поехал на Лубянку.

В передней была соседка по квартире и больше никого не было. Он лежал головой к окну, ногами к двери, с открытыми глазами, с маленькой открывшейся точкой на светлой рубашке около сердца. Его левая нога была на тахте, правая слегка спустилась, а корпус тела и голова были на полу. На полу был браунинг. На письменном столе – записка, написанная его рукой. А на спинке стула, около стола, висел его пиджак. Меня просили поехать на Таганку и предупредить дома, чтобы встретить тело. Дома никого не было. Была одна домработница. Л.Ю. и О.М. Брик были за границей. Вскоре привезли тело и положили его на тахту в его комнате. Пока он не застыл окончательно, надо было его переодеть. Непрерывно звонил телефон на Таганку, самые различные люди возмущенно сообщали, что в Москве кто-то распространяет слухи о смерти Маяковского.

Узнавали правду, растерянно умолкали. Постепенно соседняя комната и столовая стали заполняться знакомыми и незнакомыми людьми. Не помню сейчас, кто помог найти чистую рубашку у него в шкафу. Но мне снять с него старую было уже трудно.

Пришлось разрезать. На сердце с левой стороны было пятнышко, рана запеклась кровью. Олеть его я не знал как. Решили оставить в тех же самых брюках и ботинках. По телефону сообщили, что приедут из института мозга и будут брать его мозг…

<…> В день похорон уде невозможно было пройти к гробу, хотя и были пропуска. Митинг происходил во дворе, говорили перед гробом, который уже стоял на грузовике. Я запомнил и слышал с балкона только Кирсанова (прим. ред.: Кирсанов Семен Исаакович - русский советский поэт), который читал «Во весь голос».

как Владимир Маяковский придумал свой образ

Желтых кофт, собственно, было две — просто желтая и в черную полоску. В то время с одеждой Маяковскому помогают мама и сестры — Ольга и Людмила (последняя работала текстильным дизайнером, возглавляла мастерскую аэрографии на Трехгорной мануфактуре). Поэт Серебряного века Бенедикт Лившиц вспоминал, как покупал с Маяковским ткань: «Решив, что его наряд уже примелькался, он потащил меня по мануфактурным магазинам, в которых изумленные приказчики вываливали нам на прилавок все самое яркое из лежавшего на полках. Маяковского ничто не удовлетворяло. После долгих поисков он набрел у Цинделя на черно-желтую полосатую ткань неизвестного назначения и на ней остановил свой выбор. <...> Сшила полосатую кофту Володина мать».

«В это время Маяковский начинает часто выходить на сцену», — объясняет Краснова. «Своими нарядами он отделяет себя от аудитории и в то же время декларирует новые взгляды на новое искусство, эпатируя публику. При этом, к примеру, одна из современниц вспоминала: Маяковский однажды позвонил ей и предложил пойти в театр, она сказала, что не хочет идти с футуристом, это будет скандал и очень неприлично. На что Маяковский ответил, что „знает, как заезжать за девушками“, и повесил трубку. И явился во фраке, с перчатками, в цилиндре — в театре все замирали от красоты пары».

7 ГЛАВНЫХ СТРАХОВ ВЛАДИМИРА МАЯКОВСКОГО

Самой известной фобией Маяковского была мизофобия  (mysophobia; греч. mysos — грязь + фобия), навязчивый страх загрязнения или заражения.  Маяковский принимал изощренные меры, чтобы не подхватить какую-нибудь заразу, никогда не брался за дверные ручки голыми пальцами – просовывал платок или бумажку. Поэт всегда возил с собой стакан и  мыльницу, мыл руки после каждого рукопожатия. В парикмахерской Маяковский требовал полной дезинфекции. Такая болезненная склонность к чистоте развилась в нём из-за того, что отец Маяковского умер от заражения крови после того, как  укололся простой иголкой, сшивая бумаги.  Страх Маяковского был настолько силён, что из-за него у поэта случались судороги.


2. Страх одиночества

Маяковский боялся одиночества. Он всегда был в центре внимания, первый в кругу футуристов, первый пролетарский поэт, он не мог оставаться один. В его непростых отношениях с женщинами эта потребность также проявлялась довольно навязчиво. О его многочисленных  романах ходили слухи, но чего в этих романах было больше – глубоких чувств или страха остаться одному? Перед самоубийством Маяковского, Вероника Полонская, которую он уговаривал остаться, ушла, поэт остался один, раздался выстрел.


3. Страх потери популярности и таланта

Маяковский был гениальным поэтом, но, по его собственному выражению, «наступил на горло собственной песне».  При организации выставки, приуроченной к 20-летию творческой деятельности, Маяковский столкнулся с непреодолимыми препятствиями. Он начал терять популярность, подвергался серьёзной критике, всё чаще его называли «попутчиком», Маяковский оказался в атмосфере отчуждения и цеховой травли. Большой талант, выставляющий сам себя монументальным  гигантом, Маяковский был ранимым, мнительным человеком с болезненной самооценкой. Он поднялся на такую высоту, как таланта, так и популярности, рухнуть с которой он просто не мог. «Точка пули в конце» стала логичным итогом его терзаний о собственном месте в пантеоне искусства.


4. Страх обыденности

Маяковский не терпел обыденности. В своём итоговом предсмертном стихотворении он пишет о «любовной лодке, разбившейся о быт». Бег от обыденности, от быта и обыкновенности был  для Маяковского навязчивой фобией. Он одевался в необычную одежду,  первым привёз в Союз «Рено», был модником и франтом. Семейную жизнь Маяковского также нельзя назвать стандартной. Жизнь втроём с Бриками – эту ячейку общества не назовёшь крепкой советской семьёй. Во всех своих действиях Маяковский стремился проявить оригинальность, в творчестве, в увлечениях, в любви.   В последний год жизни поэт думал о создании семьи, но смог бы он в ней ужиться и стать обычным добропорядочным семьянином?


5. Страх оказаться слабым

Маяковский в своём творчестве настойчиво выстраивал собственный образ «глыбы» и могучего человека. Он действительно был высоким и крупным, но в отношении своих сил сильно преувеличивал собственную «маскулинность».  Маяковский избегал конфронтаций на уровне физических «разборок», один раз даже открыто отказался от вызова на дуэль. Страх оказаться слабым преследовал поэта. В стихах и речах Маяковский был Голиафом, но в жизни был человеком достаточно невротичным, Горький очень метко сказал про Маяковского «хулиган от застенчивости».  Удивительно, как это сочеталось в одном человеке: с одной стороны – образ буяна, богоборца  и драчуна, с другой – закомплексованный и нервный истерик, не переживший своих подростковых страхов.


6. Страх сойти с ума

Маяковский боялся сойти с ума. Титаническая работа, происходившая в мозгу этого гениального человека не могла не приводить его к страху оказаться без главной опоры его жизни, без рассудка, без способности мыслить здраво. Раздвоение личности, вызванное комплексами и страхами,  постоянно преследовали «пролетарского поэта». Он чётко осознавал, что потеряй он рассудок, он будет никому не нужен, о нём забудут так же, как забывали о многих других, не менее талантливых и одарённых.  Живя в литературной среде, где не было недостатка в эксцентричных людях, своим поведением вызывавших  сомнения в адекватности, Маяковский ходил по узкому мостику, по грани разума и безумия.  «Не дай мне Бог сойти с ума» — эти слова Пушкина можно с уверенностью  отнести и к страхам Маяковского.


7. Страх мужской несостоятельности

Страх мужской недееспособности, главный мужской страх, был присущ и Маяковскому. В своих стихах поэт навязчиво выстраивает образ эдакого грубого мачо.  Не надо быть специалистом и посвященным, чтобы в настойчивых жалобах гиганта-самца увидеть перевернутые детские страхи. «Голодным самкам накормим желания, «проститутки, как святыню, на руках понесут» — эти построения слишком демонстративны, слишком громки и слишком нервозны, чтобы означать что-либо иное, кроме тайной неуверенности в себе. А образ отдающейся — неотдающейся женщины (земли, славы, толпы и т. л.) и вовсе не нуждается ни в какой расшифровке. Эту детскую неуверенность Маяковского зорко подметил Бенедикт Лившиц, чуть не с первого их знакомства в 13-м году. Уже была написана «Кофта фата»: «Пусть земля кричит, в покое обабившись: «Ты зеленые весны идешь насиловать!» …Женщины, любящие мое мясо, и эта…» .  Лившиц, человек наблюдательный и умный, к тому же хорошо знакомый с психоанализом, обратил внимание и на то, как Маяковский распевает стихи Игоря Северянина, тогда еще любимого им поэта, сильно акцентируя первую строчку: «С тех пор, как все мужчины умерли…».  Лившиц пишет: «Зачем с такой настойчивостью смаковать перспективу исчезновения всех мужчин на земле? — думал я. Нет ли тут проявления того, что Фрейд назвал Selbst-minderwertigkeit,- сознания, быть может, только временного, собственной малозначительности?  Я высказал свою догадку Володе — и попал прямо в цель».

Алексей Рудевич
источник

Владимир Маяковский - Облако в штанах (англ.)

[Источник]

Пролог

Твоя мысль,
Фантазия над промокшим мозгом,
Как раздутый лакей на засаленной кушетке, -
С окровавленными лохмотьями своего сердца я еще раз посмеюсь над этим.
Пока я не буду презирать, я буду безжалостным и раздражительным.

Во мне нет дедовской нежности,
В душе нет седины!
Сотрясая мир своим голосом и ухмыляясь,
Прохожу мимо тебя, - красавчик,
Двадцать лет.

Нежные души!
Вы играете свою любовь на скрипке.
Грубые яростно играют на барабанах.
Но можете ли вы вывернуться наизнанку, как я
И полностью стать двумя губами?

Приходите и учитесь -
Вы, чинные бюрократы ангельских лиг!
Выйди из кембриковых гостиных

А ты, умеющий листать губы
Как повар переворачивает страницы своих кулинарных книг.

Если хочешь -
Я разозлюсь на сырое мясо, как вандал
Или перейду в оттенки, которые пробуждает восход солнца,
Если хочешь -
Я могу быть безупречно нежным,
Не мужчина - а облако в штанах.

Я отказываюсь верить в цветение Ниццы!
Я прославлю вас, -
Мужчин, измятых, как простыни в больницах,
И женщин, измятых, как избитые пословицы.

Часть I

Вы думаете, что я бреду малярией?

Это случилось.
В Одессе это произошло.

«Я приду в четыре», - пообещала Мария.

Восемь…
Девять…
Десять.

Скоро после,
Вечер,
Хмурый,
И декабрьский,

Вышел из окна
И исчез в ужасной тьме.

Сзади слышу ржание и смех
Канделябров.

Вы бы не узнали меня, если бы знали меня раньше:
Масса сухожилий
Стоны,
Дергание.
Что может пожелать такой ком?
Но ком много желает.

Потому что для себя неважно
Отлита ли ты из меди
Или сердце - холодный металл.
Ночью хочется окутать свой шум
Во что-то женственное,
Нежное.

И так,
Огромный,
Сгибаюсь в раме,
И лобом плавлю оконное стекло.
Будет ли эта любовь огромной или хромой?
Выдержит или пройдет?
Большой не подошел бы к такому телу:
Это должно быть немного любви, - вроде как ребенок
Он уклоняется, когда машины гудят и шипят,
Но обожает колокольчики в трамвае.
Я встречаюсь лицом к лицу
С рябью дождя,
Еще раз,
И жду
Залил громовым ревом городского прибоя.

Взбесившийся с ножом снаружи,
Ночь настигла его
И зарезала его,
Незримый.

Удар полуночи
Упал, как голова от гильотины.

Серебряные капли дождя на оконном стекле
Гримаснили
И кричали.
Как будто горгульи Нотр-Дама
начали тявкать.

Черт тебя побери!
Тебе еще мало?
Крики скоро перережут мне всем горло.

Я слышал:
Тихо,
Как пациент, вылезший из постели,
Нерв прыгнул
вниз.
Сначала
Он почти не двигался.
Затем, опасаясь
И отчетливо,
Он начал скакать.
И вот, он и еще двое,
Стреляли, танцевали степ.

На первом этаже быстро осыпалась штукатурка.

Нервы,
Большие
Маленькие, -
Разные! -
Безумно скакал
Пока, наконец,
Их ноги не перенесли бы их.

Ночь растеклась по комнате и затонула.
Застрял в слизи, глаз не мог выскользнуть из нее.
Внезапно хлопнули двери.
Как будто в отеле стучали зубами.

Вы вошли,
Резко типа «Возьми!»,
Замшевые перчатки Mauling, вы задержались,
И сказали:
«Знаешь, -
Я скоро выйду замуж.”

Тогда женитесь.
Все в порядке,
Я справлюсь.
Видите - я, конечно, спокоен!
Как пульс
Трупа.

Помните?
Вы говорили:
«Джек Лондон,
денег,
любви и пылкости», -
Я видел только одно:
Вы были Джокондой,
Которую нужно было украсть!

А тебя кто-то украл.

Снова влюбленный, я начну играть в азартные игры,
С огнем, освещающим изгиб моих бровей.
А почему бы и нет?
Иногда бездомные бродяги
Будут искать убежища в сгоревшем доме!

Ты издеваешься надо мной?
«У тебя изумрудов безумия на
меньше, чем у нищего копейки, это не опровергнуть!»
Но помните, что
Помпеи закончились таким образом
Когда кто-то дразнил Везувий!

Эй!
Господа!
Тебя заботят
Кощунство,
Преступление,
И война.
Но вы видели
Пугающий ужас
Моего лица
Когда
Это
Совершенно спокойно?

И я чувствую-
«Я»
Слишком мало, чтобы мне поместиться.
Кто-то внутри меня душит.

Здравствуйте!
Кто говорит?
Мать?
Мать!
У вашего сына чудесная болезнь!
Мать!
Его сердце загорелось!
Скажите Лидии и Ольге, его сестрам,
, что спрятаться просто негде.
Каждое слово,
Смешное или грубое,
То, что он изрыгает из горячего рта,
Прыгает, как голая проститутка
Из горящего публичного дома.

Люди нюхают -
Что-то сгорело.
Вызывают пожарных.
В блестящих касках,
Неосторожно вторгаются.
Эй, скажите пожарным:
Сапоги нельзя!
С горячим сердцем надо быть осторожным.
Я сделаю это!
Я закачу слезящиеся глаза в емкости.
Просто дай мне ребра оттолкнуть, и я начну.
Я выпрыгну! Я выпрыгну! Ты меня не удержишь!
Они рухнули.
От сердца не прыгнешь!

Из трещин на губах,
Возникает тлеющий поцелуй,
Убегает от тлеющего лица.

Мать!
Я не умею петь.
В сердечной часовне загорелся хор!

Фигурки слов и чисел
Из черепа,
Как малыши из горящего здания, снуют.
Так страх,
Достигнув неба, назвал
И поднял
огненные руки Лузитании с беспокойством.

Стоглазый огонь смотрел в мир
Квартиры, где люди вспотели.
С последним воплем,
Будете ли вы хотя бы стонать,
Чтобы доложить векам, что я горю?

Часть II

Славьте меня!
Великие мне не сравнятся!
После всего, что было сделано
Я штампую слово «ничего.”

На данный момент у меня нет желания читать.
Романы?
Ну и что!

Так делают книги,
Раньше я думал: -
Идет поэт,
И с легкостью открывает губы.
Воодушевленный дурак просто начинает петь -
Ой, пожалуйста!
Получается:
Прежде, чем они смогут петь от восторга,
Некоторое время они ступают на своих мозолистых ногах,
Пока безмозглые рыбки воображения
плещутся и валяются в слизи сердца.
И пока, шипя рифмами, кипятят
Вся любовь и соловьи в бульонной жидкости,
Безъязычная улица только извивается и извивается -
Ей не на что кричать и даже говорить.

В нашей гордости, мы работаем весь день с доброй волей
И снова восстанавливаются городские башни Вавилона.
Но Бог
измельчает
Эти цитаты превращаются в пустые поля,
Мешают слово.

В тишине улица тянулась к суровым испытаниям.
Крик стоял прямо на дороге в глотку.
В то время как толстые такси и извозчики все еще ощетинились,
застрял в горле.
Как будто от чахотки,
В натоптанной груди хватал ртом воздух.

Город с мраком довольно быстро перекрыл дорогу.

А когда -
Тем не менее! -
Улица кашляла напряжением на площадь
И наконец сдвинула портик с горла,
Казалось, как будто,
В сопровождении хора архангельского хора,
Недавно ограбленные, Бог явил нам Свое тепло!

Но улица присела на корточки и грубо закричала:
«Пойдем поесть!»

Круппы и Крупплеты собираются вокруг
Чтобы нарисовать грозные брови на городе,
В ущелье разбросаны трупы слов, -
Двое живут и процветают, -
«Свинья»
И еще один, -
I считаю «борщом».

И поэты, пропитанные рыданиями и жалобами,
Бегите с улицы, обиженные и кислые:
«Этими двумя словами сейчас невозможно изобразить
Прекрасную женщину,
Или любовь
Или цветок, покрытый росой».

И после поэтов,
Тысячи других забежали в панику:
студентов,
проституток,
продавцов.

Господа,
Стой!
Вы не нуждающийся;
Так как вы смеете их умолять, господа!

С каждым шагом пройдя ярдов,
Мы здоровы и задорны!
Не слушайте их, а вместо этого побейте их!
Их,
Которые воткнули как бесплатная надстройка
На каждую двуспальную кровать!

Смиренно попросить их:
«Помогите, пожалуйста!»
Обращение к ним для гимнов
А оратории?
Мы творцы с горящими гимнами
К гул мельниц и лабораторий.

Почему я должен заботиться о Фаусте?
В волшебной демонстрации добычи фейерверков,
Он парит с Мефистофелем по паркету галактик!
Я знаю -
Гвоздь в моем сапоге
Это страшнее фантазий Гете!

Я
Златорылый,
С каждым словом, которое я даю
Тело именины,
И душа возрождение,
Уверяю вас:
Мельчайшая частичка живого
Стоит больше всего что я когда-либо сделаю на этой земле!

Послушайте!
Нынешний Заратустра,
Мокрый от пота,
Бегает вокруг тебя и проповедует здесь.
Ср,
С лицами смятыми, как покрывало,
С губами, отвисшими, как люстра,
Ср,
Заключенные Прокаженного города,
Где из грязи и золота образовались язвы прокаженных,
Мы чище венецианцев лазурное море,
Омывается ласковыми лучами солнца.

Мне плевать на факт
Что Гомер и Овидий не создавали
Покрытые сажей,
Люди, похожие на нас,
Но в то же время я знаю
Что солнце исчезло бы
Если бы оно посмотрело на золотой поля нашей души.

Мышцы нам вернее молитв!
Мы больше не будем молиться о помощи!
Ср -
Каждый из нас -
В своих руках
Вожжи мира!

Это привело к Голгофе в залах
Петрограда, Москвы, Киева, Одессы,
И не было ни одного из вас
, Кто не умолял так:
«Распни Его!»
Научи ему урок! »
Но для меня, -
Людей,
Даже тех из вас, кто был злым, -
Для меня вы дороги, и я люблю вас страстно.

Разве вы не видели
Собака лижет руку, которую ее избивают?

Меня высмеивают
Современное племя.
Они сделали
Жуткую шутку надо мной.
Но я могу видеть пересекающий горы времени,
Его, которого не видят другие.

Там, где не хватает мужского зрения,
В тернистой короне революций,
Во главе голодной орды,
Наступает 1916 год.

Среди вас, его предшественник,
Где бы ни была боль, я буду рядом.
Я пригвоздил себя к кресту,
На каждой капле слезы.
Теперь прощать нечего!
В душах, питавших жалость, я сжег поля.
Это намного сложнее, чем
Взять тысячу тысяч Бастилий.

И когда
Его пришествие возвещает,
Радостный и гордый,
Подойдешь, чтобы поприветствовать Спасителя -
Я вытащу
Душу мою наружу,
И растопчу ее
Пока она не распространилась!
И отдай тебе, красный в крови, как знамя.

Часть III

Ах, как и откуда
Дошло до этого
Что грязные кулаки безумия
Против светлой радости поднялись в воздух?

Она пришла, -
Мысль о сумасшедшем доме
И завалила мою голову отчаянием.

И
Как при падении дредноута
С удушающими спазмами
Люди прыгнули в люк, прежде чем корабль погиб,
Сумасшедший Бурлюк прополз дальше, проплыв
Сквозь кричащие глазницы.
Его веки почти кровоточили,
Он встал на колени,
Встал и пошел
И в страстном настроении,
С нежностью, неожиданной для такого тучного,
Он просто сказал:
«Хорошо!»

Хорошо, когда от разглядывания желтый свитер
Скрывает душу!
Хорошо, когда
На виселице, перед лицом ужаса,
Вы кричите:
«Пей какао - Ван Хаутен!»

Сейчас,
Как бенгальский огонь,
Треск от взрыва,
Ни на что не променяю,
Ни на какие деньги.

Сигарный дым затуманен,
И протянут, как рюмка,
Было видно пьяное лицо Северянина.

Как ты посмел называть себя поэтом
И серый, как перепел, щебетать твою душу!
Когда
Кастетами
Сию минуту
Тебе предстоит расколоть череп мира!

You,
С одной мыслью в голове,
«Я танцую стильно?»
Посмотри, как я счастлив
Вместо этого
Я, -
Сутенер и мошенник все это время.

От всех вас,
Который проникся любовью к простому веселью,
Кто пролил
Слез на века, пока ты плакал,
Я уйду
И поместю монокль солнца
В мой широко открытый глаз.

Я буду носить яркую одежду, самую диковинную
И бродить по земле
Чтобы угодить и опалить публику,
И передо мной
На металлическом поводке
Наполеон будет бегать, как маленький щенок.

Как женщина, дрожа, ляжет земля,
Желая уступить, она медленно упадет.
Вещи оживут
И отовсюду
Их губы будут шепелявить:
«Ням-ням-ням-ням-ням!»

Неожиданно,
Облака
И прочее в воздухе
Возникло какое-то удивительное волнение,
Как будто рабочие в белом, там, наверху,
Объявили забастовку, всю горькую и эмоциональную.

Дикий гром гневно выглянул из облака.
Фыркнув огромными ноздрями, он завыл.
И на мгновение лицо неба исказилось,
Напоминало хмурый взгляд железного Бисмарка.

И кто-то,
Запутавшись в лабиринте облаков,
К кафе протянул руку:
Оба, как-то нежные,
И с женственным лицом,
И сразу, как стреляющая пушка.

Вы думаете
Это солнце над чердаками
Плавно тянется, чтобы ласкать щеки кафе?
Нет, снова наступаем на бойню радикалов
Это генерал Галлиффет!

Вытащите руки из карманов, странники -
Возьмите бомбу, нож или камень
А если окажется безрукий,
Пусть идет воевать одним лбом!

Продолжайте голодать,
Рабы
И надруганные,
В этой кишащей блохами грязи не гниете!

Продолжайте!
Превратим понедельники и вторники
в праздники, закрасив их кровью!
Напомни земле, кого она пыталась опорочить!
Будь груб со своими ножами!
Земля
Разжирела, как лицо госпожи,
Кого Ротшильд слишком любил!

Да развеваются флаги на линии огня
Как в праздники, с сигнальной ракетой!
Эй, уличные фонари, поднимите торговцев выше,
Пусть их туши повиснут в воздухе.

Проклял,
Пронзил
И ударил по лицу,
Полз за кем-то,
Укусил им ребра.

В небе, красном, как Марсельеза,
Закат задыхался дрожащими губами.

Это безумие!

От войны ничего не останется.

Придет ночь,
Вкусит тебя
И проглотит черствый.

Посмотрите -
Небо снова играет Иуду,
С горсткой звезд, пропитанных предательством?

Ночь,
Как Мамай, пировавший от восторга,
Раздавив город низами.
Наши глаза не смогут пробиться в эту ночь,
Черные, как Азеф!

Свалившись в углу салона, я сижу,
Проливая вино на мою душу и пол,
И вижу:
В углу горят круглые глаза
И ими Мадонна кусает сердце.

Зачем дарить такое сияние этой пьяной массе?
Что они могут предложить?
Вы видите - еще раз
Они предпочитают Варавву
Человеку с Голгофы?

Может быть, намеренно,
В человеческом месиве, ни разу
Я ношу свежее лицо.
Я,
Возможно,
Самый красивый из ваших сыновей
Во всем человеческом роде.

Дай им,
Формованные от восторга,
Уже быстрая смерть,
Чтобы их дети вырастали правильно;
Мальчиков - на отцов
Девочек - на беременных.

Как мудрецы, пусть новорожденные младенцы
Поседеют от прозрения и мысли
И придут
Крестить младенцев именами
Из стихов, которые я написал.

Хвалю машину и индустриальную Британию.
В каком-нибудь обычном, общепринятом Евангелии,
Может быть, написано
Что я тринадцатый апостол.

И когда мой голос похабно грохочет,
Каждый вечер
Часами,
ожидая моего звонка,
Сам Иисус может принюхиваться
Незабудки моей души.

Часть IV

Мария! Мария!
Впусти меня, Мария!
Не оставляйте меня на улице!
Не можете?
Мои щеки проседают,
Но ты ждешь безжалостно.
Скоро, все пробуют,
Несвежий и бледный,
Я выйду
И беззубо бормочу
Сегодня я
«Замечательно откровенен.”

Мария,
Вы видите -
Мои плечи снова опущены.

Мужчины на улице
Накалывают жир в свои четырехэтажные залы.
Они показывают свои глаза,
Измученные за сорок лет отчаяния и беспокойные -
Они хихикают, потому что
В моих зубах,
Опять
Я держу твердую корку ласки прошлой ночи.

Дождь заливал тротуары, -
Этот мошенник в лужах.
Труп улицы, истерзанный булыжником, пропитался его криками.
А вот седые ресницы -
Да! -
Ресницы сосулек заморозились
Слезами из глаз -
Да! -
Из закрытых глаз водосточных труб.

Каждого пешехода облизывала морда дождя:
Спортсмены блестели в экипажах на улице.
Людей лопнуло,
Нафаршировало,
И жир сочился наружу.
Как мутная река, текла по земле,
Вместе с соками из
Жвачка из старого мяса.

Мария!
Как уместить ласковое слово в выпученные уши?
Птица
Поет на милостыню
Голодным голосом
Хорошо,
Но я мужчина,
Мария,
Закашлявшаяся болезненной ночью в грязные ладони Пресни.

Мария, ты хочешь меня?
Мария, примите меня, пожалуйста.
Дрожащими пальцами сожму железное горло колокола!

Мария!

Уличные пастбища становятся дикими и громкими!
Они сжимают мою шею, и я почти рухну.

Открыто!

Мне больно!

Смотри - глаза выколоты
Обычными женственными булавками!

Вы открыли дверь.

Дитя мое!
Ой, не пугайтесь!
Вы видите этих женщин,
Висящие на моей шее, как горы, -
Я тащу за собой всю жизнь
Миллион огромных, огромных, чистых любовей
И миллион миллионов грязных, отвратительных любовников.
Не бойся
Если нарушу клятву
Честности,
Увидев тысячу симпатичных лиц, бросусь на них, -
«Любящие Маяковского!» -
Поймите, пожалуйста, это династия
Королев, взошедших на сердце сумасшедшего.

Мария, ближе!

Будь то обнаженный и бесстыдный,
Или дрожащий от ужаса,
Покажи чудо твоих губ, таких нежных:
Мое сердце и я не дожили до мая
Но в моем прошлом
Сотни апрель собрались.

Мария!
Поэт весь день восхваляет Тиану,
Но я -
Я сделан из плоти,
Я человек, -
Я прошу твоего тела,
Как молятся христиане:
«Дай нам этот день
Хлеб наш насущный ».

Мария, дай мне!

Мария!
Я боюсь забыть твое имя
Как поэт боится забыть под давлением
Слово
Он задумал в беспокойную ночь,
Равен Богу.

Твое тело
Я буду продолжать любить и ценить
Как солдат
Отбитый войной,
Одинок
И никому не нужный,
Лелеет свою оставшуюся ногу.

Мария, -
Ты меня не возьмешь?
Не получится!

Ха!

Потом мрачно и мрачно,
Еще раз,
Я понесу
Мое заплаканное сердце
Вперед,
Как собака,
Хромая,
Несет лапу
То, что мчащийся поезд переехал.

Кровью из сердца я радуюсь дороге, по которой я брожу,
Цветы цепляются за мою куртку, делая ее пыльной,
Солнце тысячу раз танцует вокруг земли,
Как Саломея
Танцует вокруг головы Крестителя.

И когда мои годы, в самом их конце,
Закончат свой танец и морщины,
Миллион кровавых пятен распространится
Путь в царство моего Отца.

Я вылезу
Грязный (спит в оврагах всю ночь),
И ему в уши прошепчу
Пока стою
Рядом с ним:

«Мистер Бог, послушайте!
Разве это не утомительно
Окунуть свои щедрые глаза в облака
Каждый день, каждый вечер?
Давай вместо
Начнем праздничную карусель
На древе познания добра и зла!
Вездесущий, ты будешь вокруг нас!
От вина - все веселье.
И апостол Петр, который всегда хмурился,
исполнит стремительный танец - ки-ка-пу.
Мы вернем всех канун в Эдем:
Закажи мне
И я пойду -
С бульваров я заберу всех хорошеньких девушек, которые нужны
, И принесу их тебе!

Я должен?

Нет?

Ты грубо качаешь кудрявой головой?
Вы нахмурили брови?
Как вы думаете,
Что этот
Крылатый, рядом,
Знает значение любви?

Я тоже ангел; раньше был один -
Я смотрел на твои лица глазом сахарного барашка,
Но я больше не хочу дарить кобылам подарки, -
Все мучения Севра, превращенные в вазы.
Всемогущий, Ты создал две руки,
И осторожно,
Сделал голову и пошел вниз по списку, -
Но почему ты сделал это
Так, чтобы было больно
Когда нужно было целовать, целовать, целовать ?!

Я думал, что ты Великий Бог, Всемогущий
Но ты кумир в миниатюре, - тупица в костюме,
Наклонившись, я уже добрался
За нож, который прячу
Вверху мой ботинок.

Вы, аферисты с крыльями,
Пугайтесь!
Трепите свои трепещущие перья, негодяи!
Ты, благовонная пахнущая, Я тебя открою,
Отсюда до Аляски.

Отпусти меня!

Тебе меня не остановить!
Прав я или нет
Неважно,
Я не успокоюсь.
Смотрите, -
Звезды обезглавливали всю ночь
И небо снова залито кровью от резни.

Привет,
Небеса!
Снимай шляпу,
Когда увидишь меня рядом!

Тишина.

Вселенная спит.
Помещает лапу
Под черным звездным ухом.

[1914]

Нравится:

Нравится Загрузка...

Связанные

.

Сергей Есенин. Русские стихи в переводах

Есенин родился в крестьянской семье и вырос в религиозно строгом доме своего деда, который был старообрядцем. В юности он уехал в Москву, учился в Народном университете им. А. Л. Шанянского с 1912 по 1915 год, работая корректором. Есенин был, пожалуй, самым русским поэтом всех времен, ибо поэзия никого другого так не складывалась из шороха берез, из мягкого стука капель дождя по крестьянским избам с соломенными крышами, из ржания лошадей в туманных утренние луга, от звона колокольчиков на шее коров, от раскачивания ромашки и василька, от пения на окраинах деревень.Стихи Есенина не столько написаны пером, сколько выдохнуты русской природой. Его стихи, рожденные фольклором, постепенно сами трансформировались в фольклор.

Первые стихи Есенина были опубликованы в журналах в 1914 году. Еще будучи деревенским мальчишкой из Рязанской губернии, когда он прибыл в петербургский мир литературных салонов в 1915 году, он писал впоследствии, что «это было так, как если бы рязанская кобыла плескалась. его моча на выхолощенную снобскую элиту ». Он не превратился в салонного поэта; после ночи кутежей он притворялся, что ловит кузнечиков с

поля крестьянского детства с шелковой шляпой, снятой с его золотой головы.Есенин называл себя «последним поэтом деревни» и видел себя жеребенком, обезумевшим от огнедышащего локомотива индустриализации. Он превозносил революцию, но, порой не понимая, «куда ведут нас эти роковые события», развлекался пьянством и хулиганством.

Корни национального характера его поэзии были настолько глубокими, что оставались с ним на протяжении всех его заграничных странствий. Не случайно он почувствовал себя неотъемлемой частью русской природы - «Тихо, как в свою очередь / Деревья сбрасывают листья, я сбрасываю эти линии» - и что природа была одним из воплощений его самого, он был то покрытым льдом кленом, то рыжим луной.Чувство Есенина к своей родной земле распространилось на чувство безграничной звездной вселенной, которую он также сделал человеческим и домашним: «[Собачьи] слезы, как золотые звезды, / Капли в снег».

Вместе с Николаем Клюевым, Вадимом Шершеневичем и Анатолием Мариенгофом Есенин был одним из лидеров имажинизма, который отдавал приоритет форме и подчеркивал образность как основу поэзии. Есенин искал дружбы с Владимиром Маяковским и в то же время вел с ним полемику в стихотворной форме.Это были совершенно разные поэты. Ни один другой поэт не делал таких откровенных признаний, которые делали бы его уязвимым, хотя иногда они скрывались в буйном поведении. Все чувства и мысли Есенина, даже его поиски и размышления, пульсировали в нем открыто, как синие вены под кожей, настолько нежно прозрачной, что ее не существует. Никогда не риторический поэт, он проявил высочайшее личное мужество в «Черном человеке» и многих других стихотворениях, когда он хлопнул по столу истории свое дымящееся сердце, дрожащее в конвульсиях - настоящее, живое сердце, столь непохожее на сердца играющих. -карточные колоды, которые ловкие поэтические акулы карты берут козырным тузом пик.

Злополучный брак Есенина с Айседорой Дункан усугубил его личную трагедию. Он попытался найти спасение в водке и заработал репутацию хулигана. Написав свое последнее стихотворение собственной кровью, Есенин повесился в номере гостиницы «Англетер» в Ленинграде. Ходила история, что его действительно убили.

За конфессиональную честность его стихов его любили русские. Действительно, можно с уверенностью сказать, что ни одно произведение другого поэта никогда не пользовалось такой поистине всеобщей популярностью.Его читают и читают буквально все: крестьяне, рабочие, самая искушенная интеллигенция. Секрет его популярности прост: необычайная откровенность как в воспевании России, так и в его собственных откровениях. Его могила постоянно усыпана цветами, оставленными восхищенными читателями - таксистами, рабочими, студентами и простыми русскими бабушками.

.

Владимир Маяковский. Русские стихи в переводах

Отец Маяковского был бедным дворянином, работал старшим лесником на Кавказе. В детстве Маяковский забирался в огромный глиняный чан с вином и читал вслух стихи, пытаясь усилить силу своего голоса резонансом чана. Маяковский был не только Маяковским, но и мощным эхом его собственного голоса: ораторская интонация была не только его стилем, но и самим характером.

Находясь в заключении в Бутырской тюрьме в Москве в 1909 году, когда ему было всего шестнадцать, Маяковский погрузился в Библию, одну из немногих доступных ему книг, и его ранние громовые стихи усыпаны библейскими метафорами, причудливо связанными с мальчишескими богохульствами.Он интуитивно понял, что «улица будет содрогаться, без языка, без средств кричать и говорить»; так он дал слово улице и таким образом произвел революцию в русской поэзии. Его блестящие стихи «Облако в штанах» и «Флейта и позвоночник» возвышались над стихами его поэтического окружения, как величественные вершины его родного Кавказа возвышались над маленькими домиками, цеплявшимися по бокам. Призывая к изгнанию Пушкина и других богов русской поэзии из «парохода современности», Маяковский фактически продолжал писать в классической традиции.Вместе со своими соратниками Маяковский основал футуристическое движение, ранний сборник которого был назван весьма знаменательно «Пощечиной общественному вкусу» (1912). Горький был прав, когда заметил, что хотя футуризма, может быть, и не было, существовал великий поэт: Маяковский.

Для Маяковского не было вопроса, принимать ли Октябрьскую революцию. Он сам был революцией со всей ее мощью, ее крайностями, ее эпической пошлостью и даже жестокостью, ее ошибками и трагедиями. Революционное рвение Маяковского проявляется в том, что этот великий любовно-лирический поэт посвятил свои стихи идеологическим лимерикам, рекламным щитам политики.В этом рвении, однако, заключалась его трагедия, поскольку он сознательно стоял «на глотке своей собственной песни» - позицию, которую он однажды блестяще подчеркнул: «Я хочу, чтобы моя родина меня понимала, но меня не поймут - Увы! Я пройду по родной земле, как косой дождь ».

Его уныние в личных делах и разочарование в политике заставили его застрелиться из револьвера, который он использовал в качестве реквизита в фильме двенадцатью годами ранее. Поскольку его одновременно и уважали, и оскорбляли, его смерть имела глубокий, хотя и разный смысл для всех.На его похороны пришли десятки тысяч человек. Маяковский был канонизирован Сталиным, который сказал о нем: «Маяковский был и остается лучшим и самым талантливым поэтом нашего времени. Безразличие к его стихам - преступление ». Это была, по мнению Пастернака, вторая смерть Маяковского. Но он умер только как политический поэт; как великий поэт любви и одиночества он выжил.

.

Pro Eto - Вот что Владимир Маяковский

Если литературные критики считали Ахматову «шепотом» русской поэзии, то Маяковский, с другой стороны, можно было бы считать ее самым громким воплем.

Мне понравилось читать Про Это не меньше, чем другие его стихи и пьесы «Облако в штанах» и «Клоп». Я знаю, что сравнивать поэта-авангарда с великим советским писателем, предшественником Максимом Горьким, отцом литературы соцреализма, не является «научным», равно как и Золя, который, кстати, до сих пор остается моим любимцем.

If Literary Критики сочли Ахматову «шепотом» русской поэзии, а Маяковского - ее самым громким воплем.

Мне понравилось читать Про Это не меньше, чем другие его стихи и пьесы «Облако в штанах» и «Клоп». Я знаю, что сравнивать поэта-авангарда с великим советским писателем, предшественником Максимом Горьким, отцом литературы соцреализма, не является «научным», равно как и Золя, который, кстати, до сих пор остается моим любимцем среди писателей-адептов. этого интеллектуального движения (Почему? Потому что я сам по себе считаю "Жерминаль" высшим шедевром), но лично, постструктуралистский и деконструктивистский теоретический анализ его текстов в сторону (СКИН), я все еще считаю, что пьесы Маяковского являются наиболее сильными и гуманистическими описания и выражения постреволюционного российского общества.
Его чуткий внутренний голос очень коммуникативен. Обладая синестетической чувствительностью, его стихотворение передает дистиллированные ощущения и впечатления на многосенсорном текучем языке.

Pro Eto, «Вот что» на английском языке, не пьеса, а название очень длинного автобиографического стихотворения, почти 120 страниц. Издание The Arc Publications проиллюстрировало 10 удивительными художественными сюрреалистическими фотомонтажами российского художника и фотографа Александра Родченко (большинство его работ размещено в Moma NewYork).Если вы хотите радовать глаз:
https: //www.google.com.lb/search? Q = ro ...

Pro Eto состоит из серии прозов о его боли и страданиях, которые он пережил после разлуки с Лили. . Маяковский не выдержал отказа Лили и несколько лет спустя покончил с собой пулей в голову, оставив в ящике ящика трогательную предсмертную записку:
«Лодка любви разбилась о повседневность. Ты и я, Лили, мы ушли ... И нет смысла перечислять взаимные обиды, печали и боли.

Pro Eto - это не только любовное стихотворение, но и мощный и саркастический текст, поэтический и политический манифест а-ля Маяковский, в котором выражаются его разочарования и заблуждения по поводу реформ после Октябрьской революции.

.

Pro Eto - Вот что Владимир Маяковский

Если литературные критики считали Ахматову «шепотом» русской поэзии, то Маяковский, с другой стороны, можно было бы считать ее самым громким воплем.

Мне понравилось читать Про Это не меньше, чем другие его стихи и пьесы «Облако в штанах» и «Клоп». Я знаю, что сравнивать поэта-авангарда с великим советским писателем, предшественником Максимом Горьким, отцом литературы соцреализма, не является «научным», равно как и Золя, который, кстати, до сих пор остается моим любимцем.

If Literary Критики сочли Ахматову «шепотом» русской поэзии, а Маяковского - ее самым громким воплем.

Мне понравилось читать Про Это не меньше, чем другие его стихи и пьесы «Облако в штанах» и «Клоп». Я знаю, что сравнивать поэта-авангарда с великим советским писателем, предшественником Максимом Горьким, отцом литературы соцреализма, не является «научным», равно как и Золя, который, кстати, до сих пор остается моим любимцем среди писателей-адептов. этого интеллектуального движения (Почему? Потому что я сам по себе считаю "Жерминаль" высшим шедевром), но лично, постструктуралистский и деконструктивистский теоретический анализ его текстов в сторону (СКИН), я все еще считаю, что пьесы Маяковского являются наиболее сильными и гуманистическими описания и выражения постреволюционного российского общества.
Его чуткий внутренний голос очень коммуникативен. Обладая синестетической чувствительностью, его стихотворение передает дистиллированные ощущения и впечатления на многосенсорном текучем языке.

Pro Eto, «Вот что» на английском языке, не пьеса, а название очень длинного автобиографического стихотворения, почти 120 страниц. Издание The Arc Publications проиллюстрировало 10 удивительными художественными сюрреалистическими фотомонтажами российского художника и фотографа Александра Родченко (большинство его работ размещено в Moma NewYork).Если вы хотите радовать глаз:
https: //www.google.com.lb/search? Q = ro ...

Pro Eto состоит из серии прозов о его боли и страданиях, которые он пережил после разлуки с Лили. . Маяковский не выдержал отказа Лили и несколько лет спустя покончил с собой пулей в голову, оставив в ящике ящика трогательную предсмертную записку:
«Лодка любви разбилась о повседневность. Ты и я, Лили, мы ушли ... И нет смысла перечислять взаимные обиды, печали и боли.

Pro Eto - это не только любовное стихотворение, но и мощный и саркастический текст, поэтический и политический манифест а-ля Маяковский, в котором выражаются его разочарования и заблуждения по поводу реформ после Октябрьской революции.

.

Владимир Маяковский и другие стихи Владимира Маяковского

Я нашел Маяковского восхитительным персонажем. Некоторые из его самых забавных стихотворений представляют собой стихотворные пьесы, главным героем которых является он сам. Несколько парадоксально, что такой анархический эгоист стал официальным поэтическим лидером эгалитарного авторитаризма в первые годы существования Советского Союза.

Дореволюционный Маяковский был мрачно забавным сюрреалистом и футуристом, который, казалось, создавал причудливые образы через стихи с почти сверхъестественной легкостью.Эти стихи иногда напоминали мне

. Я находил Маяковского очаровательным персонажем. Некоторые из его самых забавных стихотворений представляют собой стихотворные пьесы, главным героем которых является он сам. Несколько парадоксально, что такой анархический эгоист стал официальным поэтическим лидером эгалитарного авторитаризма в первые годы существования Советского Союза.

Дореволюционный Маяковский был мрачно забавным сюрреалистом и футуристом, который, казалось, создавал причудливые образы через стихи с почти сверхъестественной легкостью.Эти стихи иногда напоминали мне тексты из Highway 61 / Blonde о Бобе Дилане эпохи блондинок.

После победы большевиков работа Маяковского становится менее причудливой и волшебной, но все же чрезвычайно приятной. Его язвительный образ был направлен на устранение недостатков нового общества с радикальной точки зрения. Он никогда не переставал быть диким сатириком. По мере того как его все больше и больше увлекала ядовитая любовная интрига, его работа становилась все более чувственной и безнадежной. На этом этапе он напомнил мне еще одну литературную рок-звезду: Элвиса Костелло.

Что больше всего улавливается в стихотворениях после 1917 года, так это искренняя гордость и радость, которые Маяковский испытывал, будучи частью революционного общества. Возможно, это хорошо, что он покончил жизнь самоубийством в 1930 году, когда советское общество еще обещало, чем можно гордиться.

.

Смотрите также